Михаил Булгаков. Жизнь господина де Мольера -
18 >
- Чувствую глубокое отвращение. Еще подумал и еще добавил:
- Ненавижу лавку.
И чтобы совсем доконать отца, еще добавил:
- Всем сердцем и душой!
После чего и замолчал.
Вид у него при этом сделался глупый. Он, собственно, не знал, что
последует вслед за этим. Возможна, конечно, плюха от отца. Но плюхи он не
получил. Произошла длиннейшая пауза. Что может помочь в таком казусном деле?
Плюха? Нет, плюхой здесь ничего не сделаешь. Что сказать сыну? Что он глуп?
Да, он стоит как тумба, в лицо у него тупое в этот момент. Но глаза как
будто не глупые и блестящие, как у Марии Крессе.
Лавка не нравится? Быть может, это ему только кажется? Он еще мальчик,
в его годы нельзя рассуждать о том, что нравится, а что не нравится. Он
просто, может быть, немножко устал? Но ведь он-то, отец, еще больше устал, и
у него-то ведь помощи нет никакой, он поседел в заботах...
- Чего же ты хочешь? - спросил отец.
- Учиться, - ответил Батист.
В это мгновение кто-то нежно постучал тростью в дверь, и в сумерках
вошел Луи Крессе.
- Вот, - сказал отец, указывая на плоеный воротничок, - он, извольте
видеть, не желает помогать мне в лавке, а намерен учиться.
Дед заговорил вкрадчиво и мягко. Он сказал, что все устроится
по-хорошему. Если юноша тоскует, то надо, конечно, принять меры.
- Какие же меры? - спросил отец.
- А в самом деле отдать его учиться! - светло воскликнул дед.
- Но позвольте, он же учился в приходской школе?
- Ну что такое приходская школа! - сказал дед. - У мальчугана огромные
способности...
- Выйди, Жан-Батист, из комнаты, я поговорю с дедушкой.
Жан-Батист вышел. И между Крессе и Поклоном произошел серьезнейший
разговор.
Передавать его не стану. Воскликну лишь: о, светлой памяти Людовик
Крессе!