Михаил Булгаков. Заметки и миниатюры -
53 >
ночь нарастает безграничная, черная, ползучая. Шалит, пугает. Ущелье
длинное. В ночных бархатах - неизвестность. Тыла нет. И начинает казаться,
что оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к
росистой траве, тени в черкесках. Ползут, ползут... И глазом не успеешь
моргнуть: вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом
и... аминь!
Тьфу, черт возьми!
- Поручиться нельзя, - философски отвечает на кой-какие дилетантские
мои соображения относительно непорочности и каверзности этой ночи сидящий у
костра Терского 3-го конного казачок, - заскочуть с хлангу. Бывало.
Ах, типун на язык! "С хлангу"! Господи Боже мой! Что же это такое!
Навоз жуют лошади, дула винтовок в огненных отблесках. "Поручиться нельзя"!
Туманы в тьме. Узун-Хаджи в роковом ауле...
Да что я, Лермонтов, что ли! Это, кажется, по его специальности? При
чем здесь я!!
Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в
бархатный купол с алмазными брызгами. И тотчас взвивается надо мной
мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцеватых
листах, стены кабинета... Все полетело верхним концом вниз и к чертовой
матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Ханкальском
ущелье...
Но все-таки наступает сон. Но какой? То лампа под абажуром, то
гигантский темный абажур ночи и в нем пляшущий огонь костра. То тихий скрип
пера, то треск огненных кукурузных стеблей. Вдруг утонешь в мутноватой
сонной мгле, но вздрогнешь и вскинешься. Загремели шашки, взвыли гортанные
голоса, засверкали кинжалы, газыри с серебряными головками... Ах!.. Напали!
...Да нет! Это чудится... Все тихо. Пофыркивают лошади, рядами лежат
черные бурки - спят истомленные казаки. И золой покрываются угли, и холодом
тянет сверху. Встает бледный далекий рассвет.