Михаил Булгаков. Заметки и миниатюры -
47 >
единственные штаны: коричневые, со странным зеленоватым отливом, широкие
сверху и узкие внизу. Правое ухо башмака они почему-то никогда не закрывали
и покоились сверху, позволяя каждому видеть полосу серого Абрамова чулка.
Обладатель брюк был глух и поэтому на лице всегда сохранял вежливую
конфузливую улыбку, в нужных случаях руку щитком прикладывал к левому уху.
- Ваша очередь, Абрам, - распорядилась Броня громко, как все говорили с
ним, - вы, вероятно, не воевали, так вы расскажите что-нибудь вообще.
Взъерошенный воробей поглядел в печь и, сдерживая голос, чтобы не
говорить громче, чем надо, стал рассказывать. В конце концов он увлекся и,
обращаясь к пламени и к маковой Брониной повязке, рассказывал страстно. Он
хотел вложить в рассказ все: и винт метели, и внезапные лошадиные морды, и
какой бывает бесформенный страшный страх, когда умираешь, а надежды нет.
Говорил в третьем лице про двух часовых караульного полка, говорил,
жалостливо поднимая брови, как недострелили одного из них и он пополз прямо,
все время на желтый огонь, про бабу-сторожиху, про госпиталь, в котором врач
ручался, что часовой ни за что не выживет, и как этот часовой выжил... Абрам
левую руку держал в кармане куртки, а правой указывал в печь на огонь, как
будто бы там огонь и рисовал ему эту картину. Когда кончил, то посмотрел в
печку с ужасом и сказал:
- Вот так.
Все помолчали.
Як снисходительно посмотрел на коричневые штаны и сказал:
- Бывало... Отчего ж... Это бывало на Украине... А это с кем произошло?
Воробей помолчал и ответил серьезно:
- Это со мной произошло.
Потом помолчал и добавил:
- Ну, я пойду в библиотеку.
И ушел, по своему обыкновению прихрамывая.
Все головы повернулись ему вслед, и все долго смотрели, не отрываясь,
на коричневые штаны, пока ноги Абрама не пересекли весь большой зал и не