Михаил Булгаков. Заметки и миниатюры -
46 >
все, что было внутри оглохшей головы. Ледяная стрелка в сердце делала
перебой, и часы жизни начинали идти странным образом, наоборот, - холод
вместо жара шел от головы к ногам, свечка перемещалась в голову, а желтый
огонь в сердце, и сломанное тело Абрама колотило мелкой дрожью в терции,
вперебой и нелад со стуком жизни, и уже мало было бараньего меха, и хотелось
доверху заложить мехами всю сторожку, съежиться и лечь на раскаленные
кирпичи.
Прошли годы. И случилось столь же радостное, сколь и неестественное
событие: в клуб привезли дрова.
Конечно, они были сырые, но и сырые дрова загораются - загорелись и
эти. Устье печки изрыгало уродливых огненных чертей, жар выплывал и танцевал
на засохшей елочной гирлянде, на лентах портрета, выхватывая край бороды, на
полу и на лице Брони. Броня сидела на корточках у самого устья, глядела в
пламя, охватив колени руками, и бурочные мохнатые сапоги торчали носами и
нагревались от огненного черта. Голова Брони была маково-красной от
неизменной повязки, стянутой в лихой узел.
Остальные сидели на дырявых стульях полукругом и слушали, как
повествовал Грузный. Як басом рассказал про атаки, про студеные ночи, про
жгучую войну. Получилось так, что Як был храбрый и неунывающий человек. И
действительно, он был храбрый. Когда он кончил, плюнул в серое, перетянутое
в талии ведро и выпустил клуб паршивого дыма от гнилого, дешевого табаку.
- Теперь Абрам, - сказала Броня, - сущий профессор. Он тоже может
рассказать что-нибудь интересненькое. Ваша очередь, Абрам, - она говорила с
запинкой, потому что Абрам - единственный, недавний, приезжий человек
получал от нее в разговоре вы.
Маленький, взъерошенный, как воробей, вылез из заднего ряда и попал в
пламя во всей своей красоте. На нем была куртка на вате, как некогда носили
лабазники, и замечательные на всем рабфаке и вряд ли в целом мире не