Михаил Булгаков. Заметки и миниатюры -
44 >
рот был разодран, словно он улыбнулся чему-то, да так и остался.
Расстегнутая шинель распахнулась, и руками он почему-то держался за канты
своих черных штанов, молчал и смотрел на выпуклый глаз с ослепляющим
зрачком.
"Так вот все и кончилось, - думал он, - как я и полагал. Акварели не
увижу ни в коем случае больше, ни огня. И ничего не случится. Нечего ждать -
конец".
- А ну, - подстерегала тьма. Сдвинулся конус, глаз перешел влево и
прямо в темноте, против часовых в дырочках винтовок притаился этот самый
черный конец. Тут Абрам разом ослабел и стал оползать - ноги поехали.
Поэтому сверкнувшего конца он совсем не почувствовал.
Винтом унесло метель по полотну, и в час все изменилось. Перестало
сыпать сверху и с боков. Далеко, над снежными полями разорвало тучи, их
сносило, и в прорези временами выглядывал край венца на золотой луне. Тогда
на поле ложился жидко-молочный коварный отсвет, и рельсы струились вдаль, а
груда щитов становилась черной и уродливой. Высокий огонь на станции
ослабел, а желтоватый, низенький, был неизменен. Его первым увидал Абрам,
приподняв веки, и очень долго, как прикованный, смотрел на него. Огонь был
неизменен, но веки Абрама то открывались, то закрывались, и поэтому
чудилось, что тот огонь мигает и щурится.
Мысли у Абрама были странные, тяжелые, необъяснимые и вялые - о том,
почему он не сошел с ума, об удивительном чуде и о желтом огне...
Ноги он волочил, как перебитые, работая локтями по снегу, тянул
простреленную грудь и полз к Стрельцову очень долго: минут пять - пять
шагов. Когда дополз, рукой ощупал его, убедился, что Стрельцов холодный,
занесенный снегом, и стал отползать. Стал на колени, потом покачался,
напрягся и встал на ноги, зажал грудь обеими руками. Прошел немного,
свалился и опять пополз к полотну, никогда не теряя из виду желтый огонь.