Михаил Булгаков. Заметки и миниатюры -
43 >
том же голубоватом сиянии фонарика, а в упор перед ними метались,
спешиваясь, люди в серых шинелях. В конус попадала то винтовка с рукой, то
красный хвост с галуном и кистью на папахе, то бренчащий, зажеванный, в
беловатой пене мундштук.
Светились два огня - белый на станции, холодный и высокий, и низенький,
похороненный в снегу на той стороне за полотном. Мело все реже, все жиже, и
не гудело, и не шарахало, высыпая в лицо и за шею сухие, холодные тучи,
летела ровно и плавно в конусе слабеющая метель.
Стрельцов стоял с лицом, залепленным красной маской, - его били долго и
тяжко за дерзость, размолотив всю голову. От ударов он остервенел, стал
совершенно нечувствительным и, глядя одним глазом, зрячим и ненавистным, а
другим - зрячим багровым, опираясь вывернутыми руками на штабель, сипя и
харкая кровью, говорил:
- Ух... бандитье... У, мать вашу... Всех половят, всех расстреляют, -
всех.
Иногда вскакивала в конус фигура с черным костлявым пистолетом в руке и
била рукояткою Стрельцова. Он тогда ослабевал, рычал, и ноги его отползали
от штабеля, и удерживался он только руками.
- Скорейше!
- Скорей!
Со стороны высокого белого станционного огня донесся веером залп и
пропал:
- Ну, бей, бей же скорей! - сипло вскрикнул Стрельцов,- нечего людей
мучить зря.
Стрельцов стоял в одной рубахе и желтых стеганых штанах; шинели и сапог
на нем не было, и размотавшиеся пятнистые портянки ползли за ним, когда
отползали от щитов. Абрам же был в своей гадкой шинели и в валенках. Никто
на них не польстился, и золотистая солома мирно глядела из правого
разорванного носа также, как и всегда.
Лицо у Абрама было никем никогда не виданное.
- Жид смеется! - удивилась тьма за конусом.
- Он мне посмеется, - ответил бас.
У Абрама сами собой не щекотно и не больно вытекали из глаз слезы, а