Библиотека одного автора

39 >

коту, что трется у двери, но к его приходам я привыкнуть не могу.  В  первый
раз еще внизу, в э 63, он вышел из стены. В красной короне. В этом  не  было
ничего страшного. Таким его я вижу во сне. Но я прекрасно  знаю:  раз  он  в
короне - значит, мертвый. И вот  он  говорил,  шевелил  губами,  запекшимися
кровью. Он расклеил их, свел ноги вместе, руку к короне приложил и сказал:
     - Брат, я не могу оставить эскадрон.
     И с тех пор всегда, всегда одно и  то  же.  Приходит  в  гимнастерке  с
ремнями через плечо, с кривой шашкой и беззвучными шпорами и говорит одно  и
то же. Честь. Затем:
     - Брат, я не могу оставить эскадрон.
     Что он сделал со мной в первый раз! Он вспугнул  всю  клинику.  Мое  же
дело было кончено. Я рассуждаю здраво: раз в венчике - убитый, а если убитый
приходит и говорит - значит, я сошел с ума.

     Да. Вот сумерки. Важный час расплаты. Но был один раз, когда я заснул и
увидел гостиную со  старенькой  мебелью  красного  плюша.  Уютное  кресло  с
треснувшей ножкой. В раме пыльной и  черной,  портрет  на  стене.  Цветы  на
подставках. Пианино раскрыто, и партитура "Фауста" на нем.  В  дверях  стоял
он, и буйная радость зажгла мое сердце. Он не был всадником. Он  был  такой,
как до проклятых дней. В черной тужурке с  вымазанным  мелом  локтем.  Живые
глаза лукаво смеялись, и клок волос свисал на лоб. Он кивал головой:
     - Брат, идем ко мне в комнату. Что я тебе покажу!..
     В гостиной было светло от луча, что тянулся из глаз, и бремя  угрызения
растаяло во мне. Никогда не было зловещего дня,  в  который  я  послал  его,
сказав: "Иди", не было стука и дымогари. Он никогда не уезжал,  и  всадником
он не был. Он играл на пианино, звучали белые костяшки, все брызгал  золотой
сноп, и голос был жив и смеялся.

     Потом я проснулся. И ничего нет. Ни света, ни глаз. Никогда  больше  не
было такого сна. И зато в ту же ночь, чтобы усилить мою адову  муку,  все  ж

Следующая

39 >