Михаил Булгаков. Заметки и миниатюры -
36 >
оставались живы только благодаря тому, что у них нашли в кармане бумажку с
круглой печатью. Правда, того рабочего в Бердянске, со щекой, вымазанной
сажей, повесили на фонаре именно после того, как нашли у него в сапоге
скомканную бумажку с печатью... Она его загнала на фонарь, а фонарь стал
причиной моей болезни (не беспокойтесь, я прекрасно знаю, что я болен).
В сущности, еще раньше Коли со мной случились что-то. Я ушел, чтоб не
видеть, как человека вешают, но страх ушел вместе со мной в трясущихся
ногах. Тогда я, конечно, не мог ничего поделать, но теперь я смело бы
сказал:
- Господин генерал, вы - зверь! Не смейте вешать людей!
Уже по этому вы можете видеть, что я не труслив, о печати заговорил не
из страха перед смертью. О нет, я ее не боюсь. Я сам застрелюсь, и это будет
скоро, потому что Коля доведет меня до отчаяния. Но я застрелюсь сам, чтобы
не видеть и не слышать Колю. Мысль же, что придут другие люди. Это отвратно.
Целыми днями напролет я лежу на кушетке и смотрю в окно. Над нашим
зеленым садом воздушный провал, за ним желтая громада в семь этажей
повернулась ко мне глухой безоконной стеной, и под самой крышей - огромный
ржавый квадрат. Вывеска. Зуботехническая лаборатория. Белыми буквами.
Вначале я ее ненавидел. Потом привык, и если бы ее сняли, я, пожалуй, скучал
бы без нее. Она маячит целый день, на ней сосредоточиваю внимание и
размышляю о многих важных вещах. Но вот наступает вечер. Темнеет купол,
исчезают из глаз белые буквы. Я становлюсь серым, растворяюсь в мрачной
гуще, как растворяются мои мысли. Сумерки - страшное и значительное время
суток. Все гаснет, все мешается. Рыженький кот начинает бродить бархатными
шажками по коридорам, и изредка я вскрикиваю. Но света не позволяю зажигать,
потому что если вспыхнет лампа, я целый вечер буду рыдать, заламывая руки.