Михаил Булгаков. Заметки и миниатюры -
27 >
огненными круглыми дырочками на корточках сидел очень пожилой китаец. Ему
было лет 55, а может быть, и восемьдесят. Лицо у него было, как кора, и
глаза, когда китаец открывал заслонку, казались злыми, как у демона, а когда
закрывал - печальными, глубокими и холодными. Ходя сидел на засаленном
лоскутном одеяле на погнувшейся складной кровати, в которой жили смелые и
крупные клопы, испуганно и настороженно смотрел, как колышутся и расхаживают
по закопченному потолку красные и черные тени, часто передергивал лопатками,
засовывал руку за ворот, яростно чесался и слушал, что рассказывает старый
китаец.
Старик надувал щеки, дул в печку и тер кулаками глаза, когда в них
залезал едкий дым. В такие моменты рассказ прерывался. Затем китаец
захлопывал заслонку, потухал в тени и говорил на никому, кроме ходи, не
понятном языке.
Из слов старого китаезы выходило что-то чрезвычайно унылое и короткое.
По-русски было бы так: Хлеб - нет. Никакой - нет. Сам - голодный. Торговать
- нет и нет. Кокаин - мало есть. Опиум - нет. Последнее старый хитрый китай
особенно подчеркнул. Нет опиума. Опиума - нет, нет. Горе, но опиума нет.
Старые китайские глаза при этом совершенно прятались в раскосые щели, и огни
из печки не могли пробить их таинственную глубину.
- Что есть? - Ходя спросил отчаянно и судорожно пошевелил плечами.
- Есть?
Было, конечно, кое-что, но все такое, отчего лучше и отказаться.
- Холодно - есть. Чека ловила - есть. Ударили ножом на пустыре за пакет
с кокаином. Отнимал убийца, негодяй - Настькин сволочь.
Старый ткнул пальцем в тонкую стену. Ходя, прислушавшись, разобрал
сиплый женский смех, какое-то шипение и клокотание.
- Самогон - есть.
Так пояснил старик и, откинув рукав засаленной кофты, показал на желтом
предплечье, перевитом узловатыми жилами, косой, свежий трехвершковый шрам.