Библиотека одного автора

40 >

про него стишки обидного содержания, и художник нарисовал его во фраке.
     - Чистый вид безумия, - строго сказал гость,  -  вас  следовало  раньше
посадить сюда.
     - Покойник подучил, - шепнул Иван и повесил голову.
     - Не всякого покойника слушать надлежит, - заметил гость и  добавил:  -
Светает.
     - Дальше! - попросил Иван. - Дальше, - и судорожно вздохнул.
     Но гость  не  успел  ничего  сказать.  На  этот  раз  шаги  послышались
отчетливо и близко.
     Собеседник  Ивана  поднялся  и,  грозя  пальцем,  бесшумной   воровской
походкой скрылся за  шторой.  Иван  слышал,  как  тихонько  щелкнул  ключ  в
металлической раме.
     И тотчас голова худенькой фельдшерицы появилась в дверях.
     Тоска тут хлынула в грудь Ивану, он заломил руки и, плача, сказал:
     - Сжечь мои стихи! Сжечь!
     Голова скрылась, и через минуту в  комнате  Ивана  появился  мужчина  в
белом и худенькая с металлической коробкой, банкой с ватой в руке, флаконом.
Плачущего Ивана посадили, обнажили руку, по ней потекло что-то холодное  как
снег, потом кольнули, потом потушили лампу, потом как будто поправили штору,
потом ушли.
     Тут  вдруг  тоска  притупилась,  и  самые  стихи  забылись,  в  комнате
установился ровный  свет,  бледные  сумерки,  где-то  за  окном  стукнула  и
негромко просвистала ранняя птица, Иван затих, лег и заснул.

БОЙТЕСЬ ВОЗВРАЩАЮЩИХСЯ

     В то время когда Иванушка,  лежа  со  строгим  и  вдохновленным  лицом,
слушал рассказы о том,  как  Ешуа  Га-Ноцри  умирал  на  кресте,  финансовый
директор "Кабаре" Римский вошел в свой кабинет, зажег лампы на столе, сел  в
облупленное кресло и сжал голову руками.
     Здание  еще  шумело:  из  всех  проходов  и  дверей  шумными   потоками
выливалась публика на улицу. Директору казалось, хотя до него достигал  лишь
ровный, хорошо знакомый гул разъезда, что он сквозь запертую дверь  кабинета

Следующая

40 >