Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита (переписанные главы) -
36 >
входило.
Он вернулся и утвердился под смоковницей, там, где ротозеи не мешали
ему. Место он выбрал так, чтобы видеть вершину с крестами.
Сидя на камне, человек чернобородый, с гноящимися от солнца и
бессонницы глазами, тосковал.
Он то, вздыхая, открывал на груди таллиф и обнажал грудь, по которой
стекал пот, то глядел в небо и следил за тремя орлами-стервятниками, которые
в стороне от холма делали тихие коварные круги или повисали неподвижно над
холмом, дожидаясь неизбежного вечера, то вперял безнадежный взор в землю и
видел выбеленный собачий череп под ногами и шныряющих веселых ящериц.
Мучения человека были так велики, что иногда он заговаривал вслух сам с
собой.
- О, я трус, - бормотал он, от внутренней боли царапая ногтями
расшибленную грудь, - падаль, падаль, собака, жалкая тварь, пугливая
женщина!.. Глупец! Проклинаю себя!
Он поникал головой, потом оживал вновь, напившись из фляжки тепловатой
воды, хватался то за нож, спрятанный за пазухой, то за покрытую воском
таблицу. Нож он, горько поглядев на него, прятал обратно, а на таблице
украдкой заостренной палочкой выцарапывал слова.
На таблице было им выцарапано так.
"Второй час. Я - Левий Матвей нахожусь на Лысой Горе. Ничего".
Далее:
"Третий час. Там же. Ничего".
И теперь Левий безнадежно записал, поглядев на солнце:
"И шестой час ничего".
И от тоски расцарапал себе грудь, но облегчения не получил.
Причина тоски Левия заключалась в той тяжкой ошибке, которую он сделал.
Когда Га-Ноцри и других двух осужденных, окруженных конвоем, вели на Лысую
Гору, Левий Матвей бежал рядом с конвоем, толкаясь в толпе любопытных и
стараясь какими-нибудь знаками показать Ешуа, что он здесь. В страшной
сутолоке в городе этого сделать не удалось, но когда вышли за черту города,
толпа поредела, конвой на дороге раздался, и Левий дал Ешуа себя увидеть.