Михаил Булгаков. Собачье сердце -
4 >
было до того больно и горько, до того одиноко и страшно, что мелкие собачьи
слезы, как пупырыши, вылезали из глаз и тут же засыхали. Испорченный бок
торчал свалявшимися промерзшими комьями, а между ними глядели красные
зловещие пятна обвара. До чего бессмысленны, тупы, жестоки повара. - "Шарик"
она назвала его... Какой он к черту "Шарик"? Шарик - это значит круглый,
упитанный, глупый, овсянку жрет, сын знатных родителей, а он лохматый,
долговязый и рваный, шляйка поджарая, бездомный пес. Впрочем, спасибо на
добром слове.
Дверь через улицу в ярко освещенном магазине хлопнула и из нее
показался гражданин. Именно гражданин, а не товарищ, и даже - вернее всего,
- господин. Ближе - яснее - господин. А вы думаете, я сужу по пальто? Вздор.
Пальто теперь очень многие и из пролетариев носят. Правда, воротники не
такие, об этом и говорить нечего, но все же издали можно спутать. А вот по
глазам - тут уж и вблизи и издали не спутаешь. О, глаза значительная вещь.
Вроде барометра. Все видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про
что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. Вот
последнего холуя именно и приятно бывает тяпнуть за лодыжку. Боишься -
получай. Раз боишься - значит стоишь... Р-р-р... Гау-гау...
Господин уверенно пересек в столбе метели улицу и двинулся
в подворотню. Да, да, у этого все видно. Этот тухлой солонины лопать не
станет, а если где-нибудь ему ее и подадут, поднимет такой скандал, в газеты
напишет: меня, Филиппа Филипповича, обкормили.
Вот он все ближе и ближе. Этот ест обильно и не ворует, этот не станет
пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт.
Он умственного труда господин, с французской остроконечной бородкой и усами
седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей, но запах по метели от
него летит скверный, больницей. И сигарой.