Михаил Булгаков. Собачье сердце -
3 >
Подумать только: 40 копеек из двух блюд, а они оба эти блюда и пяти
алтынного не стоят, потому что остальные 25 копеек завхоз уворовал. А ей
разве такой стол нужен? У нее и верхушка правого легкого не в порядке и
женская болезнь на французской почве, на службе с нее вычли, тухлятиной в
столовой накормили, вот она, вот она... Бежит в подворотню в любовниковых
чулках. Ноги холодные, в живот дует, потому что шерсть на ней вроде моей, а
штаны она носит холодные, одна кружевная видимость. Рвань для любовника.
Надень-ка она фланелевые, попробуй, он и заорет: до чего ты неизящна!
Надоела мне моя матрена, намучился я с фланелевыми штанами, теперь пришло
мое времечко. Я теперь председатель, и сколько ни накраду - все на женское
тело, на раковые шейки, на абрау-дюрсо. Потому что наголодался я в молодости
достаточно, будет с меня, а загробной жизни не существует.
Жаль мне ее, жаль! Но самого себя мне еще больше жаль. Не из эгоизма
говорю, о нет, а потому что мы действительно не в равных условиях. Ей-то
хоть дома тепло, ну а мне, а мне... Куда пойду? У-у-у-у-у!..
- Куть, куть, куть! Шарик, а Шарик... Чего ты скулишь, бедняжка? Кто
тебя обидел? Ух...
Ведьма сухая метель загремела воротами и помелом с'ездила по уху
барышню. Юбчонку взбила до колен, обнажила кремовые чулочки и узкую
полосочку плохо стиранного кружевного бельишка, задушила слова и замела пса.
Боже мой... Какая погода... Ух... И живот болит. Это солонина! И когда
же это все кончится?
Наклонив голову, бросилась барышня в атаку, прорвалась в ворота, и на
улице начало ее вертеть, вертеть, раскидывать, потом завинтило снежным
винтом, и она пропала.
А пес остался в подворотне и, страдая от изуродованного бока, прижался
к холодной стене, задохся и твердо решил, что больше отсюда никуда не
пойдет, тут и сдохнет в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у него